?

Log in


Картинка из google. Называется "Ибанск".

По праву рождения, по склонности, по инстинкту и устройству своих голосовых связок все женщины Шехерезады. -О. Генри. Волшебный профиль.

Каждый день сотни тысяч Шехерезад рассказывают тысячу и одну сказку своим султанам.

Ах, кабы я был султан...



Султанша по имени zlajazolushka


Майя Кристалинская. фото kommersant

Прекрасная фотка Майи Кристалинской из "Огонька" разбудила мою память. В 1960-е, когда я учился в Казани, однажды, зимним днём в Оперном Театре дал концерт Джаз -оркестр знаменитого трубача Эдди Рознера. Сам Эдди Игнатьич солировал на трубе! Вёл концерт Александр Барушной, громадный мужчина "не нашей" внешности. Он так представлял себя зрителям: "В кино меня снимают, если нужны "не наши" люди".



Александр Барушной. фото ruskino



Эдди Рознер.

Но главной звездой того давнего концерта, конечно же, была Майя Кристалинская. С тех далёких дней я люблю грудные женские голоса. У Майи был певческий голос меццо-сопрано. Её помнят по песне Алесандры Пахмутовой "Опустела без тебя земля".

Опустела без Вас Земля, Майя Владимировна!
Н.Н.Никулин (1923-2009) всю войну прослужил простым солдатом. Четыре раза был ранен.Дошёл до Берлина.
А после войны вернулся в Эрмитаж, где работал искусствоведом. Был специалистом по западноевропейской живописи.

Это одна из его новелл. Стремутка
http://www.e-reading.club/chapter.php/100856/21/Nikulin_-_Vospominaniya_o_voiine.html




Иногда в моем сознании, разрывая хаос воспоминаний, возникают вдруг отдельные яркие картины, словно память останавливает бешено крутящийся фильм на одном кадре, где все замерло и с фотографической точностью прорисовывается каждая деталь. Я вижу мрачный пейзаж, освещенный лучами заходящего солнца. Плоская заснеженная равнина в излучине замерзшей реки. Повсюду воронки и траншеи, валяются неубранные трупы. А посреди — громадное подбитое немецкое самоходное орудие «Пантера»[9] — чудовищный обгорелый зверь, покрытый копотью и пятнистой маскировочной окраской. Она уткнула свой длинный хобот — пушку — в землю и застыла. Из открытых люков, свисая вниз и почти касаясь земли руками, торчат два обгорелых трупа. У одного — черное обугленное лицо и светлые, развевающиеся на ветру волосы, другой весь искромсан осколками…
Был март 1944 года. Мы приближались к Пскову, а немцы отступали, сильно огрызаясь. Накануне они контратаковали наших, были остановлены, прорвалась вперед только «Пантера». Она переползла через речку, и только тут ее прищучили: рядом с железной махиной виднелся невысокий снежный холмик. Здесь зарыли Ивана, уничтожившего «Пантеру» связкой противотанковых гранат…
Вспоминая сейчас эту картину, я содрогаюсь, но тогда, в сорок четвертом, все выглядело обыденным. Мы размышляли не об ужасах войны, а о том, как устроиться побезопасней да потеплей: разгребли снег около «Пантеры», рассчитывая хотя бы с одной стороны загородиться ее стальным боком от возможного обстрела. Копать землю было нельзя, луговина оказалась болотистой. Убежище вышло невысоким — снежные стенки и брезентовая плащ-палатка сверху вместо крыши. Оно спасало лишь от ветра. Под бок мы положили дощатые крышки от снарядных ящиков. Потом все легли впритирку рядом на один бок. Так и спали, поворачиваясь все сразу, по команде. В центре пыхтела наша радость — печурка из ведра, раскаленная докрасна, не столько нас согревавшая, сколько поддерживавшая морально. Правда, к ней можно было прижать ноги в мокрых валенках — тогда под палаткой начинало густо пахнуть горелой падалью. Трудно что-либо придумать уютнее! Разомлевшие и отогревшиеся солдаты спали сладко. Только иногда кто-нибудь расталкивал едва уснувшего соседа и, когда тот с трудом приходил в себя, говорил ему: «Петя, сходи посикай!». Это была злая солдатская шутка, после которой трудно было уснуть и долго слышалась ожесточенная брань пострадавшего.
В эту ночь мне было не до сна. Накануне ранило двух наших телефонистов, пришлось занять их место у аппарата. Братья-разведчики скоро угомонились, кругом было тихо, стрельба почти прекратилась. Я слышал лишь шаги часового, бродившего вокруг нашего «дома». По телефону передавали в штаб всякие скучные сводки, а оттуда шли распоряжения. Часам к трем разговоры затихли, начальство уснуло. Тогда начался долгожданный еженощный концерт Мони Глейзера. Моня был телефонистом штаба дивизиона. Маленький, юркий, веселый, с огромным орлиным носом и карими глазами навыкате, он отличался музыкальными способностями, пел зычным голосом, был искусным звукоподражателем: умел кричать ослом, лаял собакой, кудахтал, кукарекал, имитировал голоса начальства. Происходил Моня из Одессы, где работал в духовом оркестре, специализировавшемся на похоронной музыке. «Ежедневно играли у двух-трех покойников, зарабатывали что надо, всегда было на что выпить, закусить и сходить к девочкам», — рассказывал Моня.
Живому и непоседливому Моне трудно было высиживать по четыре-пять часов у аппарата. Чтобы отвести душу он, ко всеобщей радости, стал петь в трубку. Концерт широко транслировался по всем линиям связи. Репертуар Мони был широк: от классических опер и оперетт до одесских блатных куплетов. Иногда Моня зажимал двумя пальцами свой длинный нос и изображал саксофон: «Пей, пей, пей! Утомленное солнце нэжно с морэм прощалось!»… Начальство смотрело на Монины художества снисходительно: его концерты не давали телефонистам уснуть в самые тяжелые предутренние часы.
Этой ночью Моня начал с арии Виолетты из «Травиаты»: «Пр-а-астите вы навээки за счастие ме-ечтания! — сладостно тянул он, а потом вдруг оглушительно, во весь голос. — Налей-ка рюмку, Роза, мне с марозза! Пэй, пэй, пай, пээмббб! С адэсскаго кичмана сбежали два уркана! Мяу! Мяу!» «Моня, отставить!» — раздался строгий бас командира дивизиона. Стали передавать распоряжения по поводу дальнейшего нашего наступления. И тут я впервые услышал странное название Стремутка. Это была станция на железной дороге между Островом и Псковом, недалеко от последнего. Нам предписывалось наступать на нее, перерезать железную дорогу и прорвать немецкую оборонительную линию.
Подготовка к наступлению велась тщательно, продуманно. Начальство согласовывало действия родов войск: танкисты договаривались с пехотой, пехота с авиацией. Подвезли кучу снарядов и прочего снаряжения. Все было как следует, по правилам, да и средств хватало. Сперва была разведка боем — штрафной батальон прощупывал немцев северней Стремутки, а мы сидели в яме на нейтральной полосе и засекали цели. Потом наши тяжелые пушки били по дотам, но без успеха. Бетонные или стальные покрытия выдерживали удары двухпудовых снарядов. Здесь нужна была артиллерия особой мощности.
На другой день несколько южней началось главное наступление. Пехоте приказали сесть на танки, а те, кто не поместился, должны были снять шинели и полушубки, чтобы бегом не отстать от бронированных машин. Мы тоже должны были бежать с передовыми отрядами. Но снимать свой отличный полушубок я не захотел. Вспомнилось, как летом 1943 года в Погостье мы оставили перед атакой свои шмотки, а когда вернулись, я нашел вместо новой шинели грязную рвань. Какая-то сволочь успела подменить ее. До чего же низка и подла человеческая натура! Смерть смотрит в глаза, а все же хоть маленько, да надо украсть у ближнего! Но летом без шинели обойтись можно, а зимой, в мороз, терять теплый полушубок глупо. Я нашел большой кусок листового железа, — видимо, остатки крыши разрушенного дома, — загнул один его край, приделал толстую веревку и зацепил ее за танк. Импровизированные сани были готовы. Мы поместились на них со всем имуществом, оружием и тяжелыми радиостанциями. И в полушубках, конечно.
Артподготовка была мощной. Она подавила сопротивление передовых немецких отрядов. Танки и пехота преодолели небольшую речку Многа, вошли в расположение немцев, а затем быстро проскочили несколько километров до Стремутки и ворвались в нее. Вслед за танком мы неслись на своих санях, как на тройке, только ветер свистел в ушах. В центре станционного поселка находилось двухэтажное каменное здание школы. Там располагался штаб немецкого полка. Мы оказались там, когда вражеский полковник выходил из дверей, натягивая перчатки, и собирался сесть в легковую машину, чтобы удрать в тыл. Он рассчитывал, что все будет происходить по обычному распорядку: передовые войска перебьют русских, задержат их надолго и отступать надо будет гораздо позже. На этот раз все случилось иначе — мы были тут как тут. Пехота прикончила полковника, и наше начальство забрало автомобиль, кажется, марки «Опель-Адмирал». Победа оказалась неожиданной и быстрой. Я видел в Стремутке укрепления, разрушенные точным огнем нашей артиллерии: развалины дзотов, в которых бревна, земля и тела солдат были взмешаны взрывами. Все шло хорошо.
Мы отцепились от танка и пошли вслед за наступающими. Вечерело. Поляна, поросшая кустами, лежала перед железной дорогой. Постреливали пушки и минометы, но на насыпи укреплений не просматривалось. Во всяком случае, на нашем участке. Странно. Немцы могли бы засесть здесь крепко, как в Погостье. Мы шли по следам танковых гусениц, ясно отпечатавшихся на снегу. Изредка встречались пустые гильзы танковых пушек, выброшенные из башен. В воронке лежал труп нашего солдата, живот его был распорот и раскрыт, словно сундук с откинутой крышкой. Можно было видеть все внутренности, как на анатомическом муляже: кишечник, печень, желудок. Неподалеку от насыпи мы встретили обожженного танкиста, с которым расстались совсем недавно. Его танк только что сожгли, и вся команда погибла. Дрожащей рукой взял он предложенную нами цигарку, нервно затянулся, помахал нам на прощание и пошел в тыл.
На железнодорожном полотне было все спокойно, рельсы целы. Ни наших, ни немцев не видно. У путей стояло какое-то здание, мы забрались туда в надежде обогреться и устроить на чердаке наблюдательный пункт. Однако, увидев дым, идущий из труб, немцы забросали снарядами наше убежище, подожгли его. Пришлось удирать оттуда на мороз.
Усталые и мокрые, мы развели костер. Я снял валенки и начал сушить портянки на огне. Костер окружили солдаты из пополнения, шедшие вперед. Взволнованно они расспрашивали нас, каково на фронте и всех ли убивают. Новобранцев всегда можно отличить от бывалых солдат. Они суетились, не находя себе места и предвкушая встречу с фронтом. Бывалые же, как только выдавалась свободная минута, садились, поставив автомат между коленями, и расслаблялись, отдыхая всеми клетками своего тела. Однако они могли собраться в долю секунды, быстро оценить обстановку и, если надо, вступить в бой. Человек с медленной реакцией редко выживал в войне. Они могли не спать неделями, но, если была возможность, спали сутками, так сказать, про запас. У побывавших на фронте вырабатывались защитные реакции, помогавшие им выжить. Вспоминаю, как в разведке, в лесах под Ленинградом, я, никогда не обладавший хорошим обонянием, словно зверь, чувствовал запах немецкого табака за пятьдесят — семьдесят метров…
Вдруг неподалеку разорвался немецкий снаряд, просвистели осколки. Один из них, здоровенный и тяжелый, урча, прошелся мне по спине, вырвал весь зад полушубка и, шипя, упал на снег. Усталый и отупевший, я продолжал равнодушно сушить портянку, по-видимому, даже не изменившись в лице. Потом потрогал поясницу, длинно вспомнил немца и его маму, так как понял, что теперь придется мерзнуть. Новобранцы были ошеломлены, испуганы — для них происшествие было диковинным и ужасным…
Между тем в боевых действиях наступила ночная пауза. Немцы включили радиорепродукторы, и во мраке ночи громко зазвучала знойная мелодия «Рио-Риты» — модного в предвоенные годы фокстрота. Мы дремали кто где. Мороз крепчал. Я залез в воронку, но резкий ветер все время отворачивал полу драного полушубка, оголяя мне спину. Было очень холодно.
На другой день наступление удачно продолжалось. Мы перерезали шоссе Псков — Остров и двигались дальше, несмотря на потери. Однако было ясно, что немцы постепенно оправляются от неожиданности, подбрасывают свежие силы. Обстрел с их стороны усилился… К исходу дня я почувствовал, что заболеваю. Продуло-таки через дыру в полушубке! Я дрожал в лихорадке, зубы мои лязгали. Видя это, начальство приказало мне отправляться в тыл и отлежаться в шалаше у пушек. Идти мне предстояло километров восемь-десять. Дорогу я представлял себе весьма приблизительно: шел по наезженному машинами и танками пути… Вскоре стало совсем темно. Стрельба доносилась откуда-то издали. Зарево осветительных ракет вспыхивало у самого горизонта.
Я был совсем один под усыпанным крупными звездами небом. Кругом простиралась бывшая немецкая оборонительная полоса. Черными холмами поднимались доты, виднелись орудийные стволы, подбитые танки, машины. Торчал частокол, увитый колючей проволокой. Фантастическими спиралями подбиралась она к самой дороге. Кое-где на ней колыхались обрывки тряпья, висели трупы. Темень скрадывала предметы, отдельные детали разглядеть было невозможно и от этого становилось жутко. Я настороженно прислушивался к тишине и, сняв предохранитель автомата, готовился ко всяким неожиданностям.
Взошла луна. Она осветила заснеженное царство смерти. Лихорадка, которая не оставляла меня, придавала всему окружающему зловещую, бредовую окраску. Всю ночь тащился я, пересиливая слабость, спотыкаясь о мертвецов, проваливаясь в воронки, падая, поднимаясь, и казалось мне иногда, что во мраке и в тишине летают над истерзанной землей бледные туманы, принимающие очертании человеческих фигур или причудливых животных. Но это были галлюцинации от жара — температура у меня поднялась, вероятно, до сорока градусов, а может быть и выше. Голова кружилась. Часто я терял контроль над собою и не понимал, где нахожусь. Сохранялось только сознание необходимости двигаться дальше и не останавливаться ни в коем случае. Когда забрезжил рассвет, на дороге появились трактора с пушками, едущие мне навстречу. Счастливое совпадение! Это переезжала вперед наша батарея. Если бы я разминулся с нею, то не нашел бы никого, заблудился, и Бог знает, чем бы это все кончилось! Меня посадили на прицеп, укрыли брезентом, а когда приехали на новое место, положили у печки в шалаше. Пушки стреляли, а я выгонял свою хворь, почти улегшись на раскаленную печурку. Через день простуда отступила.
Придя в себя, я вылез как-то утром на солнышко и, едва успев оглядеться, бросился наземь. Инстинкт подсказал мне — опасность: со страшным фурчанием прилетел здоровенный снаряд, отскочил от земли и взорвался. Два батарейца, не обладавшие быстротой реакции, которая вырабатывается на передовой, были убиты. Так началось 7 апреля 1944 года — день, когда мне стукнул 21 год.
Назавтра я уже был опять в Стремутке. Мы сидели в большом немецком дзоте, наполовину разбитом. Из-под бревен обрушенного наката торчала рука и концы двух сапог. Вытащить бедного ганса не было никакой возможности, он был крепко зажат. Так и жили в приятном соседстве. У дзота, в канаве, лежали еще шесть «друзей» в зеленых шинелях. Остатки дзота скоро рухнули во время обстрела и придавили Мишку Беспалова, который хворал два месяца, а потом ходил скособочившись.
Наступление продолжалось. Армия продвинулась клином вперед, почти дошла до реки Великой, но немцы усилили сопротивление. Мы вылезли в вершину клина, в только что взятую деревню Оленино. Здесь начался ад. Немецкие орудия безостановочно лупили с трех сторон — с фронта и с флангов. Непрерывно налетали на нас пикирующие бомбардировщики. В каменных фундаментах разрушенных домов рвались подожженные патроны и снаряды — там был наш склад. С жутким воем проносились танковые снаряды: по нам палил новейший немецкий танк «Тигр». Его семиметровая пушка вышвыривала снаряды со страшной силой. Кругом все рвалось, кипело, рушилось, грохотало. Взорвался какой-то грузовик, бог весть зачем заехавший в Оленино. Люди кругом гибли и гибли. Снаряды, вопреки теории вероятности, нередко попадали в одно и то же место. Мы выгрызли ямы в каменистой дороге, горбом проходившей среди деревни, и сидели там. Высунуться было почти невозможно: у стереотрубы, как только ее подняли, отбило осколками оба рога. Кругом — гарь, пыль, кучи песка поднимались в воздух. Автоматы и винтовки засорились, отказали, стали бесполезны. Немецкие контратаки приходилось отбивать одними гранатами, которых, к счастью, было вдоволь. Дрались саперными лопатками, ножами, ломами, зубами. Очень помогала артиллерия, которую вызывали по радио, благо, рация еще была цела. Все провода телефонной связи порвало в клочья. Из всего пережитого нами этот ад был сравним разве что с боями под Синявино, Гайталово, Тортолово и Вороново в 1943 году, но там все продолжалось дольше, а под Стремуткой бои скоро затихли. Видимо, начальство поняло, что силы сравнялись, что дальше бесполезно лить кровь, а главное — началась распутица. Пришла весна, снег растаял, земля превратилась в слякоть, дороги раскисли, подвоз нарушился. У немцев под боком были железная дорога и им в изобилии подвозили снаряды. Мы же несли все на руках, так как машины застревали в грязи. Двадцать километров, увязая по колено, совсем как в Погостье весной 1942 года, шли вереницы навьюченных людей. Один тащит две мины, подвешенные на ремне через плечо, другой — мешок с сухарями. Третий бредет по лужам со снарядным ящиком или с гранатами… Ночью кукурузники сбрасывали военное имущество с парашютами. Однако так долго не повоюешь! Раненых было почти невозможно вытащить, и они массами гибли в грязи. Продолжать наступление в таких условиях было безумием. И операцию под Стремуткой прекратили.
В один из последних боев мы перебегали через большое распаханное поле. Раскисшая земля налипала на ботинки, и на каждой ноге висели комки по нескольку килограммов весом. Отлеплять их было бесполезно, так как земля налипала вновь и в еще больших количествах. Мы старались двигаться быстро, ибо место было открытое, простреливаемое немцами. Однако вместо бега получался черепаший шаг, отнимавший все наши силы. Задыхаясь, хрипя, вылупив глаза, стремились мы проскочить опасное место. Но кругом стали рваться тяжелые мины. Пришлось окунуться в холодную жидкую грязь. Она набралась за воротник, за обшлага гимнастерок, в ноздри, в уши. Прелестное состояние! Все же переползли это поле, и только Аглулла Хикматуллин, наш хороший друг, остался там навсегда.
В конце поля из грязи торчали обломки нашего штурмовика — ИЛа, сбитого накануне немцами. Рядом повсюду были разбросаны куски лилового мяса. Это были останки «сталинского сокола», как называли в те времена наших храбрых летчиков… Атаки штурмовиков, наблюдаемые нами с земли, были захватывающим зрелищем. Обычно ИЛы пролетали девяткой. Немецкий передний край весь начинал содрогаться от выстрелов. Пулеметы, зенитные орудия всех калибров, винтовки изрыгали море огня. Небо перепоясывали разноцветные трассы. Красные, синие, зеленые, белые — туманные. Штурмовики обволакивались клубами разрывов, но упрямо шли к цели, словно презирая смерть. Над нашими головами они выбрасывали бомбы, которые сперва кувыркались, а потом выравнивались и, набирая скорость, летели по инерции на немцев. Затем штурмовики выпускали ракеты, похожие снизу на карандаши. С шипением, оставляя огненный след, мчались они к цели. Обычно такой налет кончался гибелью одной-двух или даже трех машин, которые либо разваливались, взорвавшись в воздухе, либо падали на землю, оставляя дымный след. Летчики часто спасались на парашютах, хотя немцы имели подлое обыкновение убивать их в воздухе, до приземления. Насколько я знаю, наши не совершали подобной низости по отношению к врагу… На фронте гибли все, больше всего пехотинцы и танкисты, но их гибель происходила не столь зрелищно, как гибель летчиков, которую наблюдали десятки тысяч глаз.
Многих я потерял в Стремутке. Многим перевязал раны и отправил в тыл на поправку. Постепенно бои затихали. Мы обосновались в землянке на берегу речки, в которой плавали трупы. Кругом шло строительство укреплений. Рыли траншеи, закапывали в землю огромные резервуары с горючей жидкостью — стационарные огнеметы на танкоопасных направлениях. Начала высыхать земля, зазеленела травка. Лейтенант Пшеничников стал приводить к себе баб, а мы смогли спокойно варить себе кашу два раза в день и печь лепешки из ржаной муки, подобранной в разбитом Оленине. Эту муку мешали с водой и солью, а затем прилепляли к раскаленному боку печки. Тесто горело, лепешка колола язык, нёбо и горло царапала плохо перемолотым зерном, но мы были довольны.
Обстрелы стали реже и сосредотачивались в основном на полотне железной дороги, шедшей неподалеку. Каждое попадание в полотно накрывало цель, так как в сухой насыпи настроили впритык одна к другой множество землянок и укрытий. Нам видно было, как при взрыве в воздух летят бревна, доски, какие-то тряпки и, возможно, люди. Ночью немцы прилетали на маленьких самолетах, подражая нашей практике использования учебных У-2 для действий в темноте. Такой самолет выключал мотор и тихо планировал с высоты, высматривая на земле огни костров, горящие цигарки или искры, летящие из печных труб. На эти цели падали бомбы. Наша землянка стояла близко от тропинки, шедшей на передовую. Однажды ночью сквозь сон я услышал, как два пехотинца остановились рядом перекурить. Они неторопливо высекали искры кресалом, сделали по две затяжки, и вдруг в небесах завыло. Потом кругом загрохотали многочисленные взрывы. Немец сбросил кассету, начиненную мелкими гранатами, называемую солдатами «фур-фур». Кассета раскрылась в воздухе, и десятки гранат, как горох, засыпали окрестности. Отгремели взрывы, осыпались комья земли, в небе включился мотор самолета. И тогда послышался голос:
— Васька, ты жив?
— Жив, твою мать.
— Ну, тогда пошли дальше.
Раздались удаляющиеся шаги, и все затихло.
Мы приходили в себя, вымылись в отбитой у немцев бане-землянке у озера, получили летнее обмундирование. Операция в Стремутке завершилась.
Через несколько дней я смог увидеть своими глазами, каков был масштаб происходивших здесь боев. По каким-то делам я отправился с передовой в тыл. Километрах в пяти от фронта я наткнулся на большую лесную поляну, сплошь уставленную разбитой техникой. Сюда с передовой специальными тягачами стаскивали разбитые танки, пушки, бронетранспортеры. Среди них были и немецкие машины. Делалось это то ли для ремонта, то ли для отправки на переплавку: металл в военное время был особенно дефицитен.
Картина была впечатляющая. Толстый металл танковой брони был прошит бронебойными снарядами. Пласты стали разодраны, скручены в спираль или искорежены, подобно зазубренным лепесткам неведомых цветов. Некоторые танки рыжие — они сгорели, на некоторых видна бурая засохшая человеческая кровь, а иногда лежали изувеченные останки танкистов… Вся эта чудовищная выставка не вязалась с тишиной зеленеющего леса. Светило солнышко, благоухал воздух, а я, содрогаясь, думал, что в каждом танке, у каждой разбитой пушки погибли люди. И я знал, что этот памятник смерти скоро исчезнет, переплавившись в другие танки и пушки. Придут новые люди и вновь будут направлены в жуткий конвейер войны, работающий непрерывно и требующий все новых и новых жертв.


Владимир Александрович Фок (1894-1987) фото google. Фок - физик-теоретик и блестящий математик, находивший ошибки у Эйнштейна, теорию относительности которого он считал великой теорией, а математические ошибки Эйнштейна- маленькими.

Фрагмент из устных воспоминаний фиановского физика-теоретика Е.Л. Фейнберга. http://ggorelik.narod.ru/Fock/Fok_Priroda93.htm
Речь идёт о событиях 1949 года. ФИАН -это физический институт Академии наук.


На сцене длинный стол, за ним сидят Суворов, Штейнман, еще какие-то философы, кто-то от наших. Выступает Фок, долго выступает, терпеливо объясняет. И они выступают. Наконец он теряет терпение и говорит: "Вот что, товарищи, мы с вами спорим 25 лет. За это время мы, физики, изучили диалектический материализм, знаем его, а вы, философы, так ничего и не поняли в физике". Вынул из ушей микрофоны своего слухового аппарата, положил все в портфель, защелкнул замочек, при гробовой тишине зала сошел с эстрады, твердыми шагами прошел до двери и закрыл ее за собой, как я записал потом у себя, "не слишком тихо". Это была замечательная сцена.
Для такого поведения тогда нужно было огромное чувство собственной независимости и правоты. Это же было страшное время, страшный месяц, дело врачей и т.д. И хотя дело врачей, казалось бы, к теории относительности не имеет отношения, вся эта борьба с космополитизмом ... Вообще даже дотронуться до этого, что-то сказать в пользу эйнштейновской теории относительности, для этого было необходимо огромное мужество, и Фок себя вел безупречно. Если он говорил, что не согласен с каким-то операционалистским определением, это была абсолютно честная его научная точка зрения. Можете быть уверены, это не потому, что он к чему-то приспосабливался. Это был мужественный человек с собственным мнением. Он был высокого мнения о себе, считал, что он имеет право говорить то, что думает.



Дополнение от valerytana: Наверняка, читающему этот текст непонятно, зачем он здесь.
Последние дни я отвечал на некоторые вопросы, возникшие после моей записи, которая называлась "Чехов и математика". Речь шла об одной догадке А.Д.Сахарова на тему энтропии.
Математик, который Сахарову возражал, говорил разные грубости про Сахарова и ссылался на своё опровержение сахаровского энтропийного постулата, видимо не замечая, что Сахаров выдвинул свой постулат как физик, а не как математик. Сахаров там использует "свою" математику, а не общепринятую. Моё резюме такое. Сахаров действительно не прав в этой своей работе, а Математика и математики правы.
-


Украина сегодня отметила День памяти Небесной сотни. Три года минуло с тех событий 20 февраля 2014 года в Киеве, когда погибли первые 48 из этой сотни. Первым погиб Сергей Нигоян - красивый молодой армянин, который приехал из Днепропетровска. Скорей всего, стрелявший в него решил, что это чеченец.

Сергей Нигоян, который оказался первым погибшим. Фото из google
У Сергея была борода. Мир наш очень тесен. Оказалось, что моя подружка Люся, о которой я рассказывал здесь и даже помещал групповой снимок с нею в московском метро. Там она с группой мальчиков в шотландских юбочках. У них "акция". Рекламируют шотландское виски. Так вот, оказалось, что Сергей - родственник Люси. Армения - маленькая страна. Там все всех своих знают. И все друг другу родственники.
Несмотря на то, что прошло три года, виновники трагедии до сих пор не наказаны. Одним из главных считают Януковича, а он прячется в России. Стрелял, вроде, "Беркут". Это милицейское подразделение, защищавшее в те дни Януковича.


В форме "Беркута" в те дни пришли на заседание областного совета харьковские депутаты от "партии регионов". Мне обидно, что эту форму натянул на себя Юрий Янко - главный харьковский музыкант, дирижёр Симфонического оркестра харьковской филармонии. Как же это вас, Юрий Владимирович, угораздило-то? "партийная дисциплина", что ли? Да ведь музыка-то выше интересов любой партии.

Помянем погибших, ребята.
читал вчера Дмитрия Быкова. Читал и дивился. Это же надо! Это же надо поглощать столько страниц текста! А когда же любить женщин? А, Дмитрий Львович?



Одно его указание потомкам я выписал http://echo.msk.ru/programs/odin/1813592-echo/

если прогрессоры полагали, что целью человечества является счастье, то по Стругацким оказывается, что целью человечества является свинство, простая радость свинства.

Развиваемся дальше, дорогие френды. Дальше, дальше, дальше...


кадр из фильма "В огне брода нет"

Посмотрел фильм Глеба Панфилова "В огне брода нет". - с Инной Чуриковой, Михаилом Глузским, Майей Булгаковой, Анатолием Солоницыным, Евгением Лебедевым и Михаилом Кокшеновым. Блеск, а не актёры! Тогда все они были молоды.

- А я влюбилась, - говорит Таня (Инна Чурикова), санитарка поезда, везущего раненых.
- В кого?
- В Алёшку гармониста.
- В конопатого?
- Конопатый да мой!



Фильм про любовь на войне. Фильм со своим взглядом на эту вечную проблему. Даже с своим говором, давно ушедшим.

- "по марксизьму" надо, - возражает Тане комендант санитарного поезда Фокич (Михаил Глузский).
- по марксизьму любовь- это факт!

-Тебя звать-то как?
- Таня.
-А я Алексей, -это тот, который жених.

- Поженимся, говорил?
- Нет. Об чём, об чём, а об этом у нас разговора не было.

Без любви прожить не получится.
А с любовью жить - только мучиться.
А с любовью жить - только маяться.
Почему же так получается...

После, провожая на фронт, Таня говорит:
-Алёша! Ты в пекло-то не лезь!
- Стыдно, Тёткина. Стыдно! Кругом революция...
- Ну, как?
-Ну, Тёткина, поздно.
-Дура ты, дура, -это я тебе говорю.
- Ты береги себя.
- Всё.

Уходит и Игнатьич, комиссар санитарного поезда (Анатолий Солоницын).
-Куда же мы без тебя?

Как пошли наши ребята в Красну гвардию служить...

А дальше пришли белые и полковник (Евгений Лебедев) спрашивает:
- Комсомолка?
-Комсомолка, - отвечает Таня.
-Родители есть?
-Нету.
- Кем же ты хочешь стать в этой жизни?
-Художником.
- Ты Россию любишь?
-Люблю.
- И я люблю.
Такой разговор у девушки с белым полковником.
- А зачем революция? - спрашивает полковник.
-чтобы всех мучителей погубить, - отвечает девушка.
-Значит, ты веришь? А во что? -Чтобы всем было хорошо?
-Верю.
- Значит, в тебе вера? А за веру надо страдать. Страдать ты готова?
-Готова, - отвечает Таня.

Такой диалог. По-новому смотришь на него теперь, когда кончилась у нас та первая наивная вера. Вера в безусловную правоту революции, которая вела красных в Гражданскую войну.
Когда мы снова спрашиваем себя: А надо ли было начинать пожар революции, в котором сгорели миллионы. У Дм.Быкова прочитал: зло всегда эффективно на коротких дистанциях и беспомощно, даже катастрофично, на длинных. Под злом я понимаю ставку на худшие черты человеческой натуры, прежде всего стадность. Стадность, если давать определение, состоит в том, что в сообществе все стараются имитировать поведение худшего (грубейшего, наглейшего, эгоцентричнейшего, глупейшего, циничнейшего) из его участников

В "Огне брода нет" есть эпизод, когда много-много военных идут маршем мимо санитарного поезда. И их марш увлекает смотрящих санитаров. К идущим присоединяются.

Собственно, это и есть стадное чувство" по Быкову. Оно увлекает. Действует "эффект увлечения".
____
Послесловие.
Отчего-то "Андревна", - Светкина бабушка, о которой я упоминал во вчерашнем своём посте, кажется мне, была из тех людей, которые, как Таня Тёткина, прошли сквозь пламя Гражданской войны. Там она потеряла свою ногу.



Моя Светка поразительно походила на писательницу Петрушевскую в молодые годы.
Человека, похожего на Андревну, я не нашёл.

Выходит, что видел я Тёткину не только в этом фильме. Видел! Впрочем, Андревна говорила:
"Ермаковы мы", значит, звали бабушку Светки Анна Андреевна Ермакова. В истории нашей я знаю одного Ермакова. Он был страшный человек. Участвовал в расстреле царской семьи. Штыком докалывал выживших.

Настоящая история - вещь страшная. -Сплошной ужас, а не история.

Светка любит танцевать



Владимир Любаров. Светка любит танцевать

Моя мама тоже любила танцевать. Только она была худенькая и звали её Зина. Но она и меня понуждала ходить на танцы, когда я дорос до седьмого класса. Танцы были в клубе. А это была бывшая церковь. И теперь, когда я стал взрослый, мне стыдно, что я по сути богохульствовал этими мамиными танцами. Я не считал их своими. И ещё мне жалко, что я не звал на танцы Светку, свою ровесницу, которая была моей соседкой. Не догадывался, что она не ходила на танцы из-за того, что у неё не был нарядного платья. Правда, у Светки была бабушка, которую звали "Андревна", а на самом-то деле она была Анна Андреевна. Эта бабушка ходила с нами в лес по ягоды. Ходила несмотря на то, что одной ноги у неё не было. Как и почему она потеряла свою ногу я не знаю. По тому времени выходило, что она потерял ногу в Гражданскую войну. Об "Андревне" я вам тоже расскажу. В следующий раз. Идёт?

и живой, и светится



Виктор Драгунский (1913-1972) писатель, автор "Денискиных рассказов". фото wiki

Давненько, ребятки, не получал я такого удовольствия от чтения книжки рассказов для детей, какое получил недавно., читая "Денискины рассказы Виктора Драгунского.
Вот - первый.

Однажды вечером я сидел во дворе, возле песка, и ждал маму. Она, наверно, задерживалась в институте, или в магазине, или, может быть, долго стояла на автобусной остановке. Не знаю. Только все родители нашего двора уже пришли, и все ребята пошли с ними по домам и уже, наверно, пили чай с бубликами и брынзой, а моей мамы все еще не было...
И вот уже стали зажигаться в окнах огоньки, и радио заиграло музыку, и в небе задвигались темные облака - они были похожи на бородатых стариков...
И мне захотелось есть, а мамы все не было, и я подумал, что, если бы я знал, что моя мама хочет есть и ждет меня где-то на краю света, я бы моментально к ней побежал, а не опаздывал бы и не заставлял ее сидеть на песке и скучать.
И в это время во двор вышел Мишка. Он сказал:
- ЗдорОво!
И я сказал:
- ЗдорОво!
Мишка сел со мной и взял в руки самосвал.
- Ого! - сказал Мишка. - Где достал? А он сам набирает песок? Не сам? А сам сваливает? Да? А ручка? Для чего она? Ее можно вертеть? Да? А? Ого! Дашь мне его домой?
Я сказал:
- Нет, не дам. Подарок. Папа подарил перед отъездом.
Мишка надулся и отодвинулся от меня. На дворе стало еще темнее.
Я смотрел на ворота, чтоб не пропустить, когда придет мама. Но она все не шла. Видно, встретила тетю Розу, и они стоят и разговаривают и даже не думают про меня. Я лег на песок.
Тут Мишка говорит:
- Не дашь самосвал?
- Отвяжись, Мишка.
Тогда Мишка говорит:
- Я тебе за него могу дать одну Гватемалу и два Барбадоса!
Я говорю:
- Сравнил Барбадос с самосвалом...
А Мишка:
- Ну, хочешь, я дам тебе плавательный круг?
Я говорю:
- Он у тебя лопнутый.
А Мишка:
- Ты его заклеишь!
Я даже рассердился:
- А плавать где? В ванной? По вторникам?
И Мишка опять надулся. А потом говорит:
- Ну, была не была! Знай мою доброту! На!
И он протянул мне коробочку от спичек. Я взял ее в руки.
- Ты открой ее, - сказал Мишка, - тогда увидишь!
Я открыл коробочку и сперва ничего не увидел, а потом увидел маленький светло-зеленый огонек, как будто где-то далеко-далеко от меня горела крошечная звездочка, и в то же время я сам держал ее сейчас в руках.
- Что это, Мишка, - сказал я шепотом, - что это такое?
- Это светлячок, - сказал Мишка. - Что, хорош? Он живой, не думай.
- Мишка, - сказал я, - бери мой самосвал, хочешь? Навсегда бери, насовсем! А мне отдай эту звездочку, я ее домой возьму...
И Мишка схватил мой самосвал и побежал домой. А я остался со своим светлячком, глядел на него, глядел и никак не мог наглядеться: какой он зеленый, словно в сказке, и как он хоть и близко, на ладони, а светит, словно издалека... И я не мог ровно дышать, и я слышал, как стучит мое сердце, и чуть-чуть кололо в носу, как будто хотелось плакать.
И я долго так сидел, очень долго. И никого не было вокруг. И я забыл про всех на белом свете.
Но тут пришла мама, и я очень обрадовался, и мы пошли домой. А когда стали пить чай с бубликами и брынзой, мама спросила:
- Ну, как твой самосвал?
А я сказал:
- Я, мама, променял его.
Мама сказала:
- Интересно! А на что?
Я ответил:
- На светлячка! Вот он, в коробочке живет. Погаси-ка свет!
И мама погасила свет, и в комнате стало темно, и мы стали вдвоем смотреть на бледно-зеленую звездочку.
Потом мама зажгла свет.
- Да, - сказала она, - это волшебство! Но все-таки как ты решился отдать такую ценную вещь, как самосвал, за этого червячка?
- Я так долго ждал тебя, - сказал я, - и мне было так скучно, а этот светлячок, он оказался лучше любого самосвала на свете.
Мама пристально посмотрела на меня и спросила:
- А чем же, чем же именно он лучше?
Я сказал:
- Да как же ты не понимаешь?! Ведь он живой! И светится!..


Ну, как? Право же - здорово!
Враз я вспомнил свой пионерлагерь в "Красном ключе" под Елабугой. Я тогда и пионером-то не был. Но - путёвка. Поехал.
Лагерь был на берегу Камы и был окружён лесом. Там я впервые увидел этих самых светляков. Они жили в кусочках деревянной гнили. И свелились!
Как разумно устроена природа. - ЖИВОЕ И СВЕТИТСЯ!


Валентинка от strana.ua



В канун Дня Святого Валентина команда организаторов проведения конкурса "Евровидение-2017" в Киеве заявила, что покидает проект. "В декабре после обеспечения нашей команды подтверждением от ЕВС о том, что " Евровидение-2017" действительно состоится в Киеве, у нас забрали наши полномочия, назначив нового фактического руководителя Конкурса в Украине, которого наделили полным контролем всех аспектов "Евровидение -2017" в Украине. Это назначение и действия, которые его сопровождали, остановили на два месяца работу над проектом, работа нашей команды была полностью заблокирована", - говорится в заявлении. Также указывается, что за это время, "кроме презентации результатов работы нашей команды, проведенной за период сентябрь-декабрь 2016 года, новым руководством Конкурса не было проведено ни одного реального действия для реализации проекта в нужные сроки".
http://zn.ua/CULTURE/komanda-organizatorov-evrovideniya-zayavila-o-vyhode-iz-proekta-239009_.html

Ещё одна печалька. Что-то будет?!

Однако всем, к кому сегодня пришла любовь, я желаю удачи. Будьте счастливы!
Поздравляю моего френда Валентина Иоппе - artvalentine, живущего в Канаде, с его персональным праздником.



А это его картина, которую я назвал "Старые ступеньки". художник artvalentine



а это "Памятник влюблённым" в сквере на Пушкинской улице. На мой взгляд, памятник малоудачный. Ведь настоящая любовь не статичная. Живая. - И жизнь, и слёзы, и любовь - как кто-то сказал. Вы
согласны?

О, где же вы, - дни любви

Profile

валеритан
valerytan
valerytan

Latest Month

February 2017
S M T W T F S
   1234
567891011
12131415161718
19202122232425
262728    

Tags

Syndicate

RSS Atom
Powered by LiveJournal.com
Designed by yoksel